Глава I
¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯
Увольнение
Дневники. Я не пишу дневники, хотя друзья и уговаривают. Почему? Не знаю. Видимо, хотят больше обо мне узнать, ведь я такой скрытный. Но нет, дневники – не для меня. Моя стихия – это книги не о себе, а о других.
Я перевернул страницу и стал читать дальше. Тут в мой кабинет постучали. Что? Опять? Ну, знаете, мне это порядком надоело! Видите ли, я тут работаю, а ко мне чуть ни свет ни заря начинают врываться.
– Кто там еще? – крикнул я так, что даже перепугался: я не узнал свой голос, какой-то другой он был.
– Привет, мистер, – в комнату вошла Лиз. Она посмотрела на меня из-под своих больших черных очков, которые, казалось, она не снимала, даже когда спала.
– Ну, привет, – бросил я. Хм, а теперь вроде мой голос. Может, я просто не был готов?
Я залпом выпил стакан воды и поставил его на стол.
– Знаете, тут принесли отчет по вашей статье, – произнесла Лиз таким тоном, словно разбиралась в моих статьях. Она вообще, наверно, за жизнь прочла только один-два моих труда, а уже говорит, как знаток. Не люблю таких людей.
– И что же в нем написано? – спросил я.
Меня всегда интересовали мнения критиков, хотя многих считал и называл писаками, которые только зря марают бумагу.
– Ну, там написано, что… – начала было моя секретарша, – словом, вы уволены.
– Как так? – я попытался сохранить хладнокровие. Лиз часто шутила, и если это была очередная ее выходка, то она дорого ей обойдется.
– В этот раз я не шучу, – ответила Лиз, как будто прочитав мои мысли. – Миссис Менсон раскритиковала вашу статью в пух и прах, а Джон Макдак разорвал ее на куски. Не волнуйтесь, не миссис Менсон, а бумагу.
– Лучше бы он разорвал эту чертову бабушку, – прохрипел я и представил себе, как Джон отрывает по кусочку от этой Менсон. Ох, как эта парочка меня достала! А друг другом-то любуются, говорят: «У вас прекрасное произведение!», а мне никогда доброго слова. Хорошо, что слишком плохо не отзывались, а теперь нате, получите. Встречу – убью, вот честно, убью, достали, хуже некуда.
– Редактор зовет вас к себе, – заявила через минуту Лиз, разбирая у меня на столе бумаги и чего-то ища.
– А еще позже сказать не могла? – саркастически отрезал я и поспешно поднялся из черного кресла.
– Как пожелаете, буду говорить позже, – Лиз подняла голову и посмотрела на меня. – Вы же видите, я тоже занята… – и улыбнулась.
– Ладно, проехали, – я махнул рукой и остановился в дверном проеме. Мне так хотелось сейчас взглянуть в чистые карие глаза своей помощницы, но проклятые очки скрывали ее прекрасные очи. Ну, я еще немного поэт…
Я вышел и хлопнул дверью. Пройдя по длинному коридору, я нашел лифт. За всю свою жизнь, которую я убил на этой работе, я никогда не мог найти лифт сразу. Голову свернул бы тому, кто проектировал сие здание. Поднявшись на четыре этажа выше, я оказался вскоре перед железной дверью и долго не решал постучать. Наконец, я это сделал. С другой стороны донесся голос редактора, и я повернул ручку.
Кабинет редактора был просто отвратителен, всюду валялись какие-то коробки, стол был уставлен огромным количеством баночек для ручек, карандашей, линиек, скрепок и другими канцелярскими предметами, на полках – кипы разнообразных книг, а в углу стоял компьютерный стол с ЖК-монитором и белой клавиатурой. И всегда играли песни Милен Фармер. Даже не знаю, за что он так обожал эту певицу; мне больше нравилась группа “Beatles”, особенно их песня “Help!”. И, похоже, сейчас понадобиться помощь мне… Редактор сидел, развалившись, в ядовито-зеленом кресле. При виде меня он положил ноги на стол, даже не сняв свои узконосые отполированные до блеска ботинки, и стал жевать мундштук трубки, набитой табаком, от которого я все время чихал. Я подошел к нему и сделал грозное лицо, как будто говоря, что вы себе позволяете.
– Что вы себе позволяете? – казалось, это произношу я, но на самом деле разговор начал редактор.
– Мистер Джордж Трэйс, а что я себе позволяю? – ответил я вопросом, серьезно не понимая, что от меня требуют.
– Такое писать! – вскричал Джордж и помахал в руках газетой. – Это ж наглость какая!
– Но ведь это ваши люди пропустили мою статью в газеты, – скромно заметил я и уперся кулаками в стол, на поверхности которого лежало толстое стекло.
– Прекратите, мистер Зануда, – заорал редактор и еще пуще замахал газетой. – Мои люди – болваны, идиоты, а вы самый идиот!
Ну, за идиота спасибо, я не обиделся, он всех называл идиотами, когда ему что-то не нравилось, а сегодня под его горячую руку угодил я и я же должен был что-то придумать, пока он не пошел драться. Он так когда-то набил морду одному «наглецу», так того пришлось в больницу везти, а редактору ничего за это не сделали: у него друзья в прокуратуре. А Зануда – это не моя фамилия, Джордж часто меня так называл за статьи, которые он считал скучными, хотя читателям они нравились – за популярность он и не хотел от меня избавляться.
– Так если они такие, то чего вы их держите? – мне очень хотелось подтрунивать сегодня над редактором, и плевать за последствия.
– Потому что остальные – еще большие идиоты! – он переключился на другую тему. – Думаю, мисс Сартен передала вам хорошее известие?
Ха, поиздеваться захотел! Ну, сейчас ты у меня получишь!
– Да, конечно, и спасибо вам. Вы такой добрый.
– Сарказм тебе очень идет, мне нравится. Тебе бы лучше в актеры пойти, чем каракули выводить.
Что? Не, ну конечно, мне казалось, что у меня есть талант и актерства, но слова редактора меня убили. Вот черт! И теперь я должен буду выносить издевательства, когда сам не сумел их сказать. Да, сегодня у меня будет прескверное настроение.
– Можешь идти гулять, – спокойно сказал мистер Трэйс и, отвернувшись от меня, посмотрел в окно.
Я сжал руки в кулаки и покинул комнату. Я направился к Лиз, которая прибирала у меня в кабинете. Я нашел ее, поливающей кактусы. Бросив свое тело в кресло, я начал думать. Что теперь? Куда идти? Искать работу? Но какую? Я не могу жить без книг, но в этом городе я стал слишком знаменит, и чуть ли не каждое издательство знает мое творчество и меня в лицо. Мой стиль изучили, а писать по-другому я не могу. Что делать? И чего это я вдруг вспомнил Чернышевского? Лиз посмотрела на меня и только вздохнула.
– Вот мы и расстаемся, – протянула она и поставила лейку на место, в шкаф.
– Я так это не оставлю! – проскрипел я и стал бить кулаками по подлокотникам.
– А что ты сделаешь? – как будто откуда-то издалека раздался голос Лиз. – Разве что пойдешь и побьешь Джорджа, только тебя-то и посадят, а он на свободе смеяться будет.
Вот это да! Лиз впервые перешла на «ты». Что это с ней? Она всегда всем говорила «вы», с тех пор как получила здесь работу. По-моему, Лиз была единственным человеком в этом дурацком издательстве, кто меня понимал, но это «вы» разделяло нас. А теперь вдруг «ты», или она просто решила меня пожалеть? Я решил не зацикливаться на этом, так как боялся, что Лиз прочтет мои мысли (как это ей умудрялось, я не знаю, а в телепатию я не очень-то верил) и это спугнет ее, оттолкнет от меня.
– Тогда придется просто уходить, – медленно, но верно я подводил черту своей карьеры.
– Придется уходить, – точно эхом, ответила Лиз и с глупым видом встала посреди комнаты с ведром в руках. Меня это рассмешило.
– Жаль, что уборщица заболела, – сказал я, быстро скрыв смех.
– Да, жаль, очень жаль, что твоя гнедая сломала ногу…
– А при чем здесь О’Генри?
– К тому, что ты можешь погибнуть из-за дру… из-за случая, – произнесла Лиз и стала тереть тряпкой окно.
В комнату высунулось морщинистое лицо одного из корректоров и стало нас оглядывать, будто в первый раз в жизни видело. Потом корректор вошел полностью и живо пожал мне руку. Он улыбался и смеялся. Что это гадина задумала? Не уж-то он планирует занять мое место? Не дам!
– Мистер как вас там, босс передает вам, чтобы вы катились отсюда по добру по здорову, – пропел противным голоском корректор и уставил свои маленькие зеленые глазки на Лиз. Только пусть посмеет к ней притронуться! Да что ж сегодня за день такой!
– Фред, уже не терпится посидеть в моем кресле! – мой голос дрожал.
– Фу, какой вы грубый, – ответил Фред и подмигнул Элизабет.
Ну, все! Моли о пощаде, щенок! Сейчас ты у меня получишь. Удар! Крик!.. Не стоило этого делать. Корректор вздрогнул и попятился назад, потом выпрямился и пристально посмотрел мне в глаза: не ожидал он такой дерзости. Видимо, после такой выходки о возвращении можно забыть.
– Проваливай! – грозно произнес Фред и показал пальцем на металлическую дверь. Я подчеркиваю «металлическую», потому что такие двери были только у редактора и у меня, что вызывало огромную зависть у многих сотрудников, и они даже хотели спереть мою. Ну что ж, теперь я это уже не увижу, пускай кто-нибудь другой страдает – да, я жестокий, а что поделаешь? Общество таким воспитало.
– Будь по-твоему, мой дорогой друг, – высокопарно ответил я, чтобы в последний раз показать свое превосходство над этим жалким человечишкой. Фред с досады плюнул в пол и отвернулся: он уже не выдерживал и готов был избить меня, но только желание не опуститься до моего уровня не давало ему это сделать.
Тут заиграла музыка. Мобильник! О, счастье! Наконец-то можно отвлечься.
– Алло? – ответил я.
– Дэн, ты?
– А, Питер, привет, – я подмигнул корректору. – Знаешь, тут меня хотят избить…
– За что же? Опять за идею?
– Да нет, в этот раз похлеще будет.
Фред придвинулся к моему уху и зашептал, чтобы я прекратил весь этот балаган. Ну уж нет, теперь я не отступлюсь. Я все выскажу Питеру, что думаю об этом поганом издательстве и о его работниках. Я почувствовал чью-то руку на своем плече и обернулся: Лиз смотрела на меня из-под очков и явно чего-то ждала. Фред ей улыбнулся и…
– Алло! Дэн! Чего замолчал? – говорил мужской голос из динамика.
– Заткни поганое рыло, – прорычал на ухо корректор.
Все, он довел меня! За блеснувшей мыслью последовал удар. Фред не ожидал такой подлости, за что и поплатился. Он упал спиной на пол и скрючился. Конечно, частично он подыгрывал, чтобы вызвать к себе жалость, и его трюк удался. Лиз, нагнувшись над Фредом, пыталась его успокоить и прикладывала платок к покрасневшей коже. Корректор сумел сесть и прижал ладонь к щеке. Видели бы вы его лицо: такое красное от злобы и досады. О да, мне было сейчас так хорошо, что я чуть было не пустился в пляс, но только печальный взгляд Лиз меня остановил. Неужели она проклинает меня? Неужели… О Боже! Неужели она любит эту собаку? И вот теперь она что-то шепчет Фреду на ухо, а тот тихо посмеивается. Итак, придется принять удар уже мне, но не физический, а душевный, и навсегда расстаться с мечтой быть желанным для той, которую ты любишь.
– Питер, знаешь, – заговорил я в телефон. – Лиз предала меня…
– Дэн, что ты говоришь? – моя помощница вскочила на ноги и схватилась за спинку стула. – В чем это я тебя предала?
– Ты меня слушаешь?
– Да, да, – послышалось из динамика. – И что же она сделала?
– Ну, во-первых, они просто обожают друг друга: Лиз и этот Фред – я тебе о нем рассказывал, помнишь? Во-вторых, она только вчера мне признавалась в вечной любви, а сегодня – вот вам, пожалуйста, уже с другим шашни водит.
– Чего ты от меня хочешь? – взмолилась подружка.
– От тебя ничего не хочу! – заорал я и затопал ногами. – А вот от него, Фреда то бишь, требую, как ее там, сати…сатисфакции проклятой.
Ух ты, подумал я, ситуация прямо-таки как на балу у Лариных: я в роли Ленского, Фред – Онегин, а милая Лиз – Ольга. Да уж. Так, стоять! Если я – Ленский, то, если мне не изменяет память, Евгений убил его… Так, мне это не нравится! Надо исправлять ситуацию, а то не дай бог еще и вправду состоится дуэль, только не на пистолетах, а на кулаках.
– Какой еще такой сати…сатисфакции? Черт, из-за тебя язык запутывается! – взревел корректор. – Ты случайно не перепутал век?
– Алло, Дэн, что у вас там творится? – кричал Питер из телефона. – О какой такой сатисфа…сатисфакции – тьфу ты, не мог попроще слово сказать! – говорите?
В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь приглашения, в кабинет вошел Джек Мартин Уолси, оглядел всех и глубоко вздохнул. Затем он переступил через Фреда, прошел мимо меня и остановился рядом с черным кожаным креслом. Еще раз пробежав глазами по присутствующим, он расположился в кресле, положил ногу на ногу и закурил сигару. Ах, если бы вы только видели его довольное жирное лицо, вечно играющую ухмылку, бегающие туда-сюда глазки – от одного этого вида становилось плохо. Джек Уолси был почитаемым в своих кругах, он был крупным писателем, издал более двухсот книг, среди которых роман «Бегущие во тьме» получил награду, а самому автору была присвоена нобелевская премия в литературе. Такие вот дела. И мне всегда было интересно, что этот великий человек делает в нашем издательстве. Я как-то слышал, что пытаясь избавиться от толпы жаждущих получить автограф, он, не мешкая, сбежал из дому (а все подумали, что он сбежал от своей жены!), купил билет до Абердина и вскоре улетел на самолете. Да только ему не повезло, я имею в виду самолет, Уолси-то еще как повезло. По новостям передавали, что самолет разбился во время спуска в Дайсе из-за какой-то ошибки, но к счастью все выжили. После этого случая поклонники решили оставить в покое писателя – почему, не знаю. Уолси сам рассказывал, что ни один «супостат» не явился к нему и для него до сих пор это остается загадкой. Да, Джек был отличным мужчиной, тем не менее, если не вру, года два назад появилось у него одно увлечение нехорошее. Стал часто заглядывать в разные трактиры и таверны, проводить там дни-ночи напролет, а свои труды забросил и возвращаться к ним не хотел. Словом, запил, братец, ох запил. Думали, что может, что случилось, а он говорит: «Да нет, все хорошо, все просто отлично», и улыбается, только вид у него какой-то нездоровый. А недавно его еле откачали – видать, столько принял, что… ай что и говорить… Вот теперь вернулся к работе, но похмелье из головы ему еще долго выбивать. Странный он немного, ну не понимаю я его. Изменился очень: он и так-то о себе почти ничего не рассказывал, а теперь совсем стал скрытным, как партизан; стал много читать классики, а вскоре вообще начал следить за всеми и все время что-то записывать в свой блокнот с изображением Алладина и его компашки. Хочу отметить этот блокнот. Он один раз попался мне на глаза: лежал, знаете ли, на столе, а хозяин куда-то отошел, ну я и решил посмотреть, что там внутри. Про совесть прошу не напоминать – сам знаю, что поступил тогда плохо. Страсть у меня такая – узнавать… Уже почти открыл, как Уолси вошел в комнату, увидел, что я делаю, вырвал из моих рук блокнот и положил под поверхностное стекло.
– Зачем? – спокойно спросил Джек, а я-то ожидал криков, охов, ахов, может, даже взбучки.
– Что зачем? – ответил я.
– Зачем вам понадобилось брать чужую вещь? Вы что же подумали, что я шпион какой-то? Глупости. Если вам так интересно, то скажу: с помощью этих записей я буду творить чудеса, как…
– Как кто? – перебил я его и нахмурился.
– Как… – он медлил, видимо, попал врасплох. Да, я умею сбивать с мысли. – Как этот джинн на блокноте, – он улыбнулся: ура, нашел ответ.
Чудеса. Какие это чудеса он собрался творить? Неужели он хочет использовать фразы из чужих произведений только с изменениями и на современный манер для написания своего нового романа? Но ведь это тоже какая-никакая кража получается. Ладно, назовем это не кражей, а одолжением. Пускай потом читатели узнают в словах героев самих себя. А разве плохо почувствовать себя героем чьего-то романа, как этого хотел Грушницкий. Ему бы в наше время!
– Ну, будет вам ссориться, господа, – пробасил Джек, возвращая меня к реальности.
– Итак, на чем мы остановились? – поинтересовался я и поглядел на Уолси. Тот затушил сигару в пепельнице и тоже ответил мне взглядом.
– Я слышал, тебя увольняют? – сказал он через некоторое время.
– Уже уволили! – бросил я, мечтая только о том, чтобы меня оставили в покое.
– Печально, печально, – протянул писатель. – Но я надеюсь, вы еще сможете найти работу, ведь вы такой молодой.
– Спасибо, – процедил я, пытаясь понять, к чему он клонит.
– Ты не волнуйся, – начал успокаивать меня Фред, поднявшись с пола и ехидно улыбнувшись. – С кем не бывает? Джек прав, ты переживешь увольнение, и все будет в порядке.
– Вы что издеваетесь? – вскричал я и осекся, так как в кабинет вошел Джордж. Он кивком поприветствовал Джека и подмигнул Лиз. О Боже! И эта собака ухлестывает за ней! Но вы только посмотрите: Лиз ответила ему тем же! Мир сошел с ума! Лиз, как ты могла?! Я бы тебе все простил, если бы ты была не равнодушна к Фреду, но к Джорджу – это уже слишком. Неужели ради денег? А ведь ты не такая, ты же никогда не согласишься дружить с этой мерзостью? Или я ошибся? Ошибался всю жизнь?.. Все предали меня! Чертово издательство!
– Слушай, парень, я, кажется, тебе сказал?– редактор повернулся ко мне и выдержал паузу. – Пошел отсюда! И больше не возвращайся!
– И не вернусь! Нужны вы мне, жалкое отродье! – парировал я и выскочил из кабинета.
– Да как он смеет! – только и услышал я за спиной да еще безумный хохот корректора.
Прекрасно, просто прекрасно, назад пути точно нет. Ха, а когда я впервые пришел устраиваться в издательство, все представлялись такими милыми, что аж дурно становится теперь. Особенно когда вспомнишь Фреда. Стоит он так в коридорчике и разговаривает по телефону. Я прохожу мимо, ищу свой кабинет. Он, заметив меня, тут же прервал разговор и подскочил ко мне, чуть не сшиб. «Вам помочь?» – спрашивает он, уж натянул противную ухмылку. «Да, пожалуйста, я ищу свой кабинет», – отвечаю я и тоже улыбаюсь, да только улыбаюсь чисто, без всякой наигранности. Дураком я был, ужасно. Хотя дураком – это я, конечно, хватил. По молодости лет не понимал я, что значит носить маску на лице, которая бы скрывала ваши чувства, ваши нехорошие задумки, изображала честность и доброту. Спустя годы я научился сам одевать ее в необходимые моменты, а снимать, приходя к себе домой. Оказалось, что и Лиз меня дурачила. Эх, милая Лиз, а я так верил в тебя, верил, что ты-то будешь честной со мной, но и тут был промах. Как все противно. Ладно, пусть это остается на ее совести. Друзьями мы никогда не были, надо признаться. Всего лишь хорошими знакомыми… Были – так лучше сказать, потому что я собираюсь разорвать с ней любые отношения. Пусть бросается мне на шею, пусть умоляет ее простить, пусть говорит, что пожалела Фреда из-за сострадания. Хм, ну таким словам еще можно поверить, но вот подмигивание Джорджу не прощу. Или у Лиз такая манера встречи со всеми начальниками, не знаю. Тьфу ты! Лиз – загадка, и этим все сказано. Прямо, как Джек. Тот говорит загадками, а эта творит загадки. Хорошая бы пара сложилась, но, по-моему, они даже друг друга не замечают.
Так, рассуждая о том о сем, я и не заметил, как дошел до дома и едва-едва не врезался во входную дверь. Я взглянул на часы: те показывали без пяти четыре. Ну что же, скоро вечер… Да, вечер, а что вечер-то? Ничего хорошего он не сулил. Что-то у меня мысли никак не могли собраться в кучку.
Собачий лай раздался за моей спиной. Обернувшись, я чуть не был снесен колли.
– О, Рудди, милый Рудди. Проспал ты хозяина, проспал, – я погладил пса по голове и дал себя лизнуть в руку.
Руд, или, как я любил его называть, Рудди, был подарен мне Дженнифер, еще тогда будучи моей подругой и спутницей жизни, на мое двадцатидвухлетие, и вот уже как четыре с половиной года он живет со мной. Он – обыкновенный пес, ничем не отличающийся от других псов, разве что один раз стащил батон докторской колбасы, когда я говорил по телефону, и в другой – тяпнул за ногу почтальона, заглянувшего ко мне на участок во время завтрака Рудди (а говорят, колли добрые создания). За колбасу я, конечно, отругал его, после чего на следующий день колли принес мне откуда-то сырокопченую колбасу: видимо, докторскую он не сумел найти. А перед почтальоном он наотрез отказался извиняться, только фыркнул и отправился недовольной походкой к себе в конуру. Я был возмущен поведением своего пса, а почтальон Фрэнк просто был в бешенстве. Дженнифер, услышав нас, подошла с лопатой наперевес и заявила, что, если кто-то тронет Руда, будет иметь дело с ней. Ну, я тут же согласился с супругой и мягко попросил Фрэнка забыть тот казус с нападением и идти дальше по делам. Вы бы видели почтальона! Он сжал кулаки, весь запыхтел, как паровоз, и, силясь не сорваться на крик, иначе бы ему всю неделю пришлось бы хрипеть, чего он никак не хотел, сказал, что сообщит в полицию. Дженнифер погрозила лопатой и сделала движение, будто сейчас нанесет удар. Фрэнк заорал: «Что вы себе позволяете?!», но осекся, так как мой пес уже стоял перед ним и рычал. Почтальон поспешно ретировался, а Руд еще долго лежал у калитки и скалил зубы от удовольствия.
У калитки стоял молодой человек в красной кепке и с мобильником в руках и махал мне рукой. Кивком головы я пригласил его к себе, и он зашел на мой участок.
– Добрый вечер, мистер Райт, – поздоровался он и пожал мне руку.
– Добрый, – ответил я. – Ну как, мой Руд не очень бушевал сегодня?
– Да что вы, тих был, как кролик, – усмехнулся парень. – Все в порядке.
– Это хорошо, что все в порядке, – я отпер дверь, и колли вбежал внутрь. – Спасибо.
– Да не за что, мистер Райт.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – предложил я и вошел в прихожую. Переобулся, снял куртку и бросил на тумбу.
– Вы же знаете, что я не пью.
– А ну да, ну да, извини, это я так, по привычке.
– Ну, я пойду тогда, – сказал парень и повернулся ко мне спиной.
– Да, конечно, иди. Да, и еще, можешь завтра с утра не приходить, я буду целый день.
– Выходной дали? – спросил парень через плечо.
– Ну, типа того, всё – иди.
– До свидания. Кстати, чуть не забыл, хотел сказать, что где-то час тому назад вокруг вашего участка крутился какой-то гражданин в сером костюме, как будто кого-то ждал.
– Продолжай.
– Минут через пять появился полицейский, мистер Шефолд. Они переговорили, а затем разошлись. Мужчина пошел в одну сторону, – он махнул рукой, – туда к почте, а полисмен вернулся к своей повседневной работе.
– И что же тебя удивило?
– Что они стояли напротив вашего дома.
– А что же они имеют права там стоять? – усмехнулся я.
– Да, конечно, имеют.
– Ладно, ступай, – я решил не думать о поведанном мне событии, и так дел по горло.
– Еще раз до свидания, мистер Райт.
– Пока, пока.
Я закрыл дверь и выдохнул. Как же тяжело иногда бывает выпроводить из дома помощников. Этот парень, Мартин Стэнли, считался задирой и хулиганом, часто был зачинщиком драк, и даже если где-то произошла драка без его участия, первым делом полицию направляли к нему разобраться, что собственно произошло. Мартина достали такие подставы, и он решился в конце концов стать пай-мальчиком, дабы сменить свой «имидж». Он понимал, что если станет вдруг добрым и послушным, все в округе подумают, что он сошел с ума, поэтому он придумал рассказать, что меняет «имидж» и хочет влиться в доверие граждан, а затем устроить такое шоу, которое не забудут никогда. Конечно, насчет шоу он сообщил только своим дружкам, и те его еще больше зауважали. Но уже больше полугода он делал из себя хорошего паренька, и дружкам это начало не нравиться. Они устроили ему темную около полуночи, а я как раз возвращался в это время от гостей и тогда что-то дернуло меня пойти более длинной дорогой. Ну, я и наткнулся на разборку. Фонарь был разбит, и меня никто не узнал в темноте. Я крикнул, что у меня третий дан по каратэ, и невдалеке залаяла собака, – избиение тут же прекратилось. Можно сказать, что таким образом я спас жизнь Мартину. За ту случайную услугу парень теперь помогает мне: он гуляет с моим колли, и, кажется, они подружились, но как бы весело они не проводили время, пес все равно всегда верен только мне и с нетерпением ждет моего возвращения.
Пройдя в большую гостиную, я плюхнулся на мягкий диван с черными подушками у подлокотников и включил телевизор. Показывали какой-то очередной сериал про жизнь и разбитую любовь, опять женщина бросилась на шею мужчине с мольбами не покидать ее и оставить хоть какую-нибудь надежду на счастливое будущее. М-да, что-то эта сцена мне напоминает. Кажется, такой же расклад был, когда я прощался с Дженнифер. А ведь это она добилась ссоры, из которой, кстати, вышла проигравшей. Мы расстались, она ушла со слезами к другому, которого, как оказалось, любила уже несколько месяцев, но никак не могла разорвать отношения со мной. Но она сделала тот шаг, правильный или неправильный, не знаю, не мне решать. Однако типа она выбрала, конечно, не из лучших. Где только откопала такого?! Мне аж противно становилось, когда вот моя Дженнифер стояла рядом с ним и держала его толстую руку. Он чем-то был схож с Фредом, только во много раз противнее. Фред наравне с ним казался просто душкой. Эх, Дженнифер, ты сама захотела этого, пускай и остается выбор на твоей совести. Слава богу, я не был к этому причастен. Но однажды она вернулась ко мне, говорила, как обожглась, как ошиблась, и умоляла простить ее и дать шанс хотя бы подружиться. Я незлопамятен, поэтому простил, а на следующий день Дженнифер уехала. Куда? Зачем? Ответов никто не мог мне дать. Такие вот дела…
Я пошел приготовить еду, как в дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, вошел Питер. Стройный, гордый, всегда смотрящий на всех свысока и считающий себя гением, он медленно миновал прихожую, провел рукой по спинке дивана и заглянул на кухню. Я заметил его, когда он уже открывал входную дверь, так как в этот момент повернулся в сторону гостиной и увидел его отражение в зеркале, висевшее на стене специально для того, чтобы следить за гостями, когда готовишь еду.
Питер окончил Оксфордский университет, ездил по миру в попытке найти то, что ему покажется интересным, и остановился в Мадриде. Там мы и познакомились: в честь высокопоставленного лица давали банкет, на котором присутствовали и Питер и я. Разговорившись с одним журналистом о своей предстоящей статье, я заметил, что Питер, стоя рядом и попивая вино, внимательно слушает меня.
– Вы думаете, ваша идея покорит сердца людей? – спросил журналист. – А не слишком ли опрометчиво давать броские заголовки? По-моему, сейчас надо сидеть ниже травы и не высовываться?
– Ну, если вы решили собрать немного конопли, а затем написать о своем подвиге в газете, то вы правы, – вставил Питер.
– Мне кажется, ваши шутки здесь неуместны, – недовольно ответил журналист. – Мы говорим с господином Райтом о его работе, а вы лезете не в свое дело.
– Если дело касается травы, то это – мое дело, – Питер захохотал, а несчастный журналист весь покраснел, схватил с подноса бокал с вином, но так и не решился выплеснуть его на обидчика. Просто залпом выпил и отошел в сторону.
Я был несколько смущен поведением Питера и тоже хотел уйти, но Питер взял меня за локоть и, улыбаясь, сказал:
– Куда же вы бежите? Не бойтесь, я не какой-нибудь наркоман, если вы так подумали. Просто сейчас я изучаю разные виды трав и остановился на конопле.
– Могли бы так и не шутить, – ответил я, притворяясь, что злюсь.
– С этим, – он указал на журналиста, прячущегося в толпе, – можно обращаться как угодно. Он последний негодяй, продаст чужую идею за свою, поэтому будьте с ним поосторожней.
– Так уж вы хорошо разбираетесь в людях? – я попытался защитить журналиста.
– Я просто знаю его, вот и всё, – Питер уже не улыбался, он был спокоен. – Но вот вас я уже разгадал, господин Райт, – он посмотрел мне прямо в глаза.
– Да? – удивился я. – И что же вы такое разгадали?
– Вам честно сказать? – Питер отпил вина.
– Ну, не тяните.
– Вы – лопух.
– Ну, знаете!
– И будьте самим собой. Одно дело – играть жизнью, другое – играть в жизни. Первое вы не умеете, а второе – плохо получается.
Я был поражен.
– Выпьем по стаканчику? – предложил Питер. – Эй, официант. Принесите еще два бокала красного вина.
Что было потом, я помню расплывчато. Помню, что наш разговор зашел далеко: я чуть ли не всю автобиографию составил Питеру, а он только и ответил, что на днях переедет в Абердин. Словом, как-то подружились. Питер был гурманом и замечательным поваром, он всегда предавал пище какую-то возвышенность, одухотворенность, если так можно выразиться. Поесть для него означало не просто набить себе брюхо, поесть значило получить удовольствие, зарядиться энергией и ощущать внутреннее тепло на протяжении всего дня. Но сам он ел немного, хотя и часто. Вообще он вел правильный образ жизни, или старался вести. Каждое утро он бегал вдоль улиц, по пути слушая музыку или разговаривая с одним из своих клиентов. Он устроился работать в бюро путешествий и благодаря своей элегантности и скромности получил повышение уже через несколько месяцев. Как поговаривали, директор компании была не равнодушна к нему, что и послужило причиной такой удачной карьеры. Питер же отрицал сии заявления и утверждал, что добился всего честным трудом. А позже состоялась свадьба, и заметьте, Питер потратил ни пенни. Директор была по уши влюблена в него, даже завещала ему свое дело. И через пять недель она была найдена задушенной в постели. Питер в это время был в отъезде, так что ему крайне повезло, и судебное дело принесло ему только небольшое раздражение, а похороны – потеря некоторой суммы денег. Я не хочу сказать, что Питер был скуп, вовсе нет. Из поколения в поколение наследство переходило от отца к сыну, и Питер, заполучив состояние в свои руки, уже хотел пустить его на ветер, потому что он путешествовал по миру и разочаровался найти подходящую работу, но не посмел. В завещании отец писал, что откажется от своего сына, если тот разорится, а уважение и любовь отца Питер очень ценил. И Питер с миллионом в одной руке и компанией в другой зажил просто прекрасно, даже завидно. Единственное, что он сделал против воли отца, – сменил фамилию с Пэркинсонов на О’Нил. Он не хотел выглядеть аристократом, так как каждая девушка, узнавая, кем он был на самом деле, пыталась добиться от него руки и сердца, что ему страшно очертело. Он собирался продать даже родовой дом, но после нашего разговора переменил решение и оставил дом на дворецкого. Он купил дом и скрыл свое прошлое. Конечно, он мог выбрать любой другой город, но объяснил свой выбор тем, что в Абердине живет его знакомая и попытается завести с ней кое-какие отношения. И если все получится, то они уедут подальше от высшего общества. А пока надо было отдохнуть и набраться сил.
С двумя чашками кофе я вышел в гостиную и поставил их на стеклянный столик. Питер схватил одну и начал медленно пить. Он всегда был резок в движениях и словах, шутки, как вы могли уже убедиться, были понятны только ему и часто расстраивали окружающих. Он был немногословен, но всегда прямолинеен; он не скрывал того, что думал, и говорил все на чистоту, даже если это могло навредить ему или тем более его друзьям. И при всем при том его честность давала какое-то превосходство над остальными, он умел завораживать, переманивал нужного ему собеседника на свою сторону, а ненужному наносил острый удар словом, естественно. Оружие он не уважал и считал любое применение насилия слабостью человека. Драться он умел и еще как умел! Вот сейчас, держа чашку одной рукой, другой он мог бы спокойно уложить меня на лопатки. Но драку, как и оружие, он не любил и говорил, что применять их можно только в крайних случаях: для самозащиты. И все равно надо до конца пытаться найти выход из непростых ситуаций не кулаками, а разговором. Короче, Питер резал не ножом, а словом. Силен, брат!
– Как дела? – спросил я и устроился на диване. Мой колли лежал в кресле, положив голову на подлокотник, и пытался заснуть, но голоса из телика мешали ему.
– Ты ждешь перемен? – ответил Питер вопросом на вопрос. Еще одна из манер его речи, если, по его мнению, разговор становился скучным, и он хотел таким образом сделать его более увлекательным и живым.
– Ничего я не жду, – я выключил звук телевизора и тупо уставился в экран. – Меня уволили.
– И ты пьешь кофе! Парень, да ты рад, а притворяешься грустным.
– Босс, чтоб его, сегодня мне прямо так и сказал, что я актер, – я сделал жалкий смешок, – и уволил.
– С кем не бывает…
– Питер, твою мать!
– Да? – он сел на край дивана и поставил чашку на стол.
– Ты повторяешь слова этого мерзавца Фреда, – внутри себя я успокаивал себя, но крик так и вырывался из меня, еще чуть-чуть и меня не остановить.
– Да ладно тебе, какой же он мерзавец? – Питер положил ногу на ногу, а локтем уперся в спинку дивана.
– Самый последний, – я отпил немного кофе.
– Разве? По-моему, мерзавец – это ты. Ведь ты увел у него девушку.
– Кого? Лиз? Ты что рехнулся?
– Рехнулся ты, так как это ты решил присвоить себе Элизабет, – Питер как будто нарочно подливал масло в огонь, а огонь готов был разразиться такой, что мало не показалось бы.
– Я ее не присваивал!
– А что же ты делал?
– После Дженнифер, ну, я искал себе…
– Взамен Дженнифер? Как ты мог!
– Это Лиз предложила встречаться, ну а я согласился.
– Ты не переводи стрелки. И ты согласился? Ты предал Дженнифер! А еще заявлял, что это тебя предали. Не в моем стиле резко менять тему, но вот что я тебе скажу. Друг мой, в своем увольнении виноват только ты сам. Ты не придерживался правил издательства, за что и поплатился.
– Но ведь это…
– Никаких «но», – твердо сказал Питер. – Ты знал, что будет тебе за статью, и все равно решил напечатать ее.
– Питер, по-моему…
– По-моему, я прав, не так ли?
– Эээ… – протянул я. Да, Питер был прав и он снова праздновал победу, но сдаваться я не хотел. Надо было хоть что-нибудь придумать, я не мог признать своего поражения. – Они пропускали в газеты статьи и похлеще, – ответил я через несколько секунд. – И мне ничего не было.
– Просто раньше ты забивал в их ворота, ты показывал, кто здесь, хе-хе, лидер, а теперь вот – промах, – Питер махнул рукой. – Ну как он мог промахнуться! – вскрикнул он и закрыл лицо руками.
– Да, как я мог, – повторил я и почувствовал горький привкус во рту. И только сейчас я заметил, что сериал давно закончился и теперь идет футбольный матч, как раз играет наша команда, из Абердина то бишь, против Селтика. – Господи, Питер! – вскричал я. – И как долго ты смотрел футбол?
– Почти начиная с нашего разговора. А что, нельзя? – усмехнулся Питер. – Короче, ты меня понял?
Я кивнул.
– Вот и прекрасно. Поставь жирную точку и переверни страницу.
– Но ведь так нельзя: начать все заново? Думаешь, что смогу?
– Я ничего не думаю, я лишь констатирую факты.
– Тоже мне, умник нашелся.
– Ден.
– Да, Питер? Тебе что-то не нравится?
– Н-да, – шепотом произнес он. – Сложный у тебя характер, тяжелый.
– Какой есть…
– Упрямый ты, вот что, – Питер поднялся с дивана и застегнул пуговицы на рукавах. – Ладно, я пойду, а ты посиди, подумай.
– Это над чем же?
– Глупыш ты, не хочешь принять реалии жизни.
– А, может, и правда не хочу, – я встал. – Понимаешь, достали меня эти реалии? Понимаешь, вот где они у меня уже сидят, – я схватил руками за горло и изобразил задыхающегося.
– Да я-то все понимаю, давно уже все понял, – Питер стоял в дверном проеме, прислонившись спиной к косяку. – Ох, актер, когда-нибудь доиграешься, – и он вышел.
Ощущаешь себя каким-то дурнем. Такое чувство, как будто тебе дали пощечину, а ответить ты не смог, только плюй в пол от негодования и злобы. Ну, что за кошмарный день сегодня! С работы выгнали; девушку, которую, кстати, я не присваивал, прямо-таки отобрали на глазах; друг оставил неприятный осадок в душе… Стоишь на краю пропасти, – за спиной весь жуткий мир, – и решаешь: шагнуть вперед или остаться на месте. И только две вещи держат тебя: первая – инстинкт к самосохранению (извините, но броситься в пропасть по своей воле я никогда бы не смог), и вторая – писательский труд, книги и читатели, которые ждут их выхода. Ха, тоже придумал! Да какие книги тебя останавливают, несуществующие…пока… Я еще ни одной не написал, а говорю о них, как будто они продаются огромными тиражами, ну, или будут продаваться. Читателей тоже жалко, может, они верят в меня? И попрошу не намекать на манию величия. Я не такой, каким кажусь на самом деле. Просто ношу на лице маску лжи, а сниму – буду выглядеть полнейшим истериком и чего доброго сумасшедшим. Вон, попробовал сейчас говорить открыто с Питером, и что вышло? Какие-то глупые выкрики из глубины, противоречивость так и била, не мог принять, нет, скорее не хотел понять и принять эти чертовы реалии жизни. Ну кому нужна такая жизнь, уж точно никому, а мне и подавно. Лучше снова спрячусь за маской, а то выходит как-то тоскливо и неприятно.
Сходив на кухню и налив себе немного красного вина, я сел в кресло, стоявшее напротив такого же вида кресла, в котором мирно посапывал мой Рудди. Я решил посмотреть телик и ужаснулся. Матч закончился не в пользу Абердина, и я готов был накричать на наших футболистов за их тупую игру и лучше бы я вышел на поле играть, чем они. Тем не менее, кричать я не стал, а лишь проговорил это про себя.
Часы пробили пять. Как же быстро пролетело время. Неужели мы с Питером общались целый час? Не может быть.
Да, день выдался на редкость скучным и, как говорит молодежь, отстойным. Прикольное слово, вот точно выражает описание сегодняшнего дня. Я зевнул и медленно отпил. Работу я сегодня не хотел искать, боясь, что кому-нибудь нагрублю и все только сделаю хуже. Отложив дальнейшие планы на завтра, я расслабился и прикрыл глаза, впадая в дремоту.
Тук-тук. Видимо, в моей голове уже стучит. Схожу потихоньку с ума. Тук-тук. Что за? Я открыл глаза и покрутил в руках бокал, обдумывая, что за стук я слышу: на самом деле он или мне только кажется (муза ко мне стучится, что ли, вдохновение моих фантазий). Но стук повторился, на этот раз яснее и настойчивее. Стучали в дверь, причем в дверь моего дома. Ну кто еще приперся, когда я отдыхаю? Поборов лень, я поднялся из кресла и пошел в прихожую. Отперев дверь, я потянулся к ручке, как вдруг дверь резко распахнулась, чуть не оторвав мою руку. На пороге стояла прелестная девочка лет восьми-девяти в красной кофте с капюшоном и шикарной черной юбочке до колен, белых носочках и черных туфельках. Но все это было одето с какой-то спешностью, неряшливостью, хотя стоило отметить, что одежда выглядела совсем новой, как будто каждый предмет одежды был только что куплен. Сделанный мною вывод меня удивил и вместе с тем заставил забеспокоиться.
Ребенок улыбнулся и протянул руку.
– Привет, – сказала девочка и уставилась на меня своими большими зелеными глазками, словно изучала.
– Пр-ривет, – поздоровался я и почесал затылок. – Ты кто такая будешь?
– Моя мама тебе все расскажет, – ответила девочка и, подпрыгивая, побежала внутрь комнаты.
– Я, конечно, рад, что ты пришла, но… – промямлил я в изумлении. – Так, стоять!
Я, конечно, люблю принимать гостей, но это переходит все грани разумного. У меня все-таки не проходной двор, и я требую, чтобы меня уважали. Боже, кому я это говорю? Точно крыша поехала.
– Ну и вид у тебя, тебе бы выспаться надо, – сказал мне внутренний голос. – Тем более вон еще вино хлещешь, алкаш несчастный.
– Я попрошу так со мной не разговаривать! – ответил я.
– Сам довел себя до такого состояния, а еще просишь, чтобы тебе это не говорили в лицо. Кто же, кроме меня, тебе правду скажет, дорогой?
– Вашу бы правду… – начал я и показал неприличный жест.
– И это при ребенке, – возмутился голос. – Чему тебя только в школе учили? Ах, ну да, ты же у нас в школе не учился. Гением себя нарекал.
– Слушай, совесть, а ну заткнись.
– Какая я тебе совесть, мать честная!
Прицельный удар по щеке заставил меня машинально увернуться, но не тут-то было. Удар в поддых – и вот я уже валяюсь на полу. Звук захлопывающейся двери, крик девочки, цыканье, а над ухом знакомый женский голос что-то говорит. Кто-то глядит по голове – приятно. Мне помогли подняться на ноги и отвели в комнату. Усадили в кресло и всучили стакан.
– Пей! – приказали и заставили пить какую-то жидкость. Вода, блеснуло в мыслях, только со странным привкусом.
Я потер лицо рукой, чтобы придти в себя и осмотреться. Прямо передо мной, нагнувшись, стояла женщина лет тридцати в очках и следила за тем, чтобы я случайно не выронил стакан. Она носила серый пиджак, из-под которого виднелась белая блузка. На шее висело ожерелье, добавляющее лицу какую-то утонченность и прелесть. Волосы заплетены в косу и собраны на затылке – этакий нимб, только не золотой, а черный, но все равно блистающий. Глаза – два нефрита – так и наблюдали за мной.
– Вы кто? – спросил я и осторожно отстранил ее руку, которую она прикладывала к моему лбу.
– О, Господи, Дэн, разве ты не помнишь меня? – негодующе бросила женщина и присела на край дивана.
– Не припоминаю, а я должен помнить вас? – все происходящее мне очень не нравилось, но нужно было действовать аккуратно.
– Я – Дженнифер.
– Дженнифер, – прошептал я, не веря ее словам. – Дженнифер!
– Не путай меня с Дженнифер Кэдроул, своей супругой.
– Дженнифер, – повторил я, от этого имени мне становилось тепло внутри, но передо мной была другая Дженнифер. Кто же она?
– Я Дженнифер Митчелл, – объяснила женщина. – Вспомни, в детстве я была твоей лучшей подругой, но потом нам пришлось расстаться, так как родители подыскали себе новый дом в пригороде Лондона и мы переехали. Вспомни, черт возьми!
– Кажется, я припоминаю, – соврал я. Голова наотрез не хотела работать, а надо было как-то выкручиваться и попытаться все-таки понять, с кем имеешь дело. Не каждый же день к тебе врываются незнакомцы и приводят тебя в чувство. Хоть на этом спасибо. Могли и просто обокрасть и смыться: я же в каком состоянии, ничего бы и не заметил. Черт, что за жизнь! Пить вредно, действительно, вредно, особенно такому, как мне.
– Так, ладно, видимо, до тебя долго будет доходить, но ты должен выслушать, а там уже дальше сам решай, что делать, – женщина подозвала к себе девочку и усадила на колени.
– Ну, хорошо, говорите.
– Я должна оставить на тебя свою дочь, – прямо заявила она. Шутка? Нет, вид серьезный и напряженный; она все время поглядывала то на дверь, то на окно.
– Я, конечно, люблю детей… – пальцы судорожно то сжимали, то разжимали подлокотник кресла. Может, любую другую информацию я воспринял бы и остался в том же состоянии, но теперь хмель как рукой сняло, и голова от выпивки больше не болела. Надо будет сказать спасибо. Тем не менее, ее слова меня испугали. С чего бы ей оставлять дочь на незнакомого человека? Может быть, она меня и знала, только вот я ее ни разу не встречал. Странно все это.
Страх промелькнул в ее глазах. Она чего-то боялась, но чего? Неужто самого худшего?
– Иначе ее убьют, – как бы в подтверждение моих домыслов добавила Дженнифер и выжидающе посмотрела на меня.
Так, прекрасно. Только этого еще не хватало. Послушайте! Я не какой-нибудь герой из всяких там боевиков и детективов, я не собираюсь рисковать своей жизнью ради спасения человечества, ради спасения чужих жизней, даже ради этой девочки. А может, я сплю. Я незаметно ущипнул себя. Черт, это не сон! Я готов был заорать, но сдержался. Итак, надо было собраться мыслями и осознать ее слова. Они не просто пугали меня, они как бы вдавили меня в землю, растоптали, уничтожили. Я не хочу и не буду помогать. Еще одно маленькое приключение в жизни. Кажется, оно готово перерасти в очень большое приключенище. Прекрасно! Интересно, сколько еще раз мне придется произнести это слово. Действовать, надо действовать, иначе…
– Я должен вам верить? Я звоню в полицию!
– Придется поверить, а звонить в полицию необязательно, даже нежелательно.
– Вы так думаете? – съязвил я.
– Да, – какая-то сила ощущалась в этой женщине. Эта Дженнифер не боялась меня. – Иначе тебя тоже убьют.
– Что вы себе позволяете? Что за ультиматумы вы ставите? Я обыкновенный человек, а вы приводите ко мне вашу дочь и буквально вынуждаете меня принять ее, в противном случае мне грозит опасность. Вы угрожаете? Но что я вам такого сделал?
– Парень, я скажу проще: просто ты влип в историю. Выбор был случаен, – женщина поцеловала девочку на прощанье, поднялась с дивана и выбежала из дома. Я рванул за ней, но когда оказался на улице, Дженнифер уже не было. Только один автомобиль, кажись, красное «Феррари», в конце улицы завернул за угол и исчез. Номер я не разглядел, пригодился бы он мне, не знаю. Женщину уже ждали, и вот она укатила куда-то…
Уставший и разбитый, я протопал в гостиную и плюхнулся в кресло. Дело было запутанным, а вернее непонятным. Черт! Что за фигня?! У меня выше крыши дел, а тут еще подсовывают какого-то ребенка. С какой стати? Почему мне? Ха, излюбленные вопросы будущих героев, которые еще и не ожидают, что их ждет впереди. Н-да, во истину я стал героем чьего-то романа. Но то книги, а это – реальность. Ну, зачем мне все это?
Девочка подошла ко мне и потянула за рукав.
– Ты не грусти, – сказала она. – Все будет хорошо. Так надо.
Так надо? И это мне говорит ребенок. Да, она, наверно, намного больше моего знает, что да как. Только ли вот расскажет она мне? Надо будет расспросить. Завтра. Сегодня я уже не все в силах что-либо соображать.
– Слушай, а тебя случайно не Дженнифер зовут? – выпалил я, щурясь.
– Не-ет, – покраснев, ответила девчушка. – Я Джул.
– Джулия?
– Джульетта.
– Красивое имя, как и ты сама.
– Спасибо, – Джул села напротив в кресло и сложила руки на груди. – Мама говорила, ты добрый.
– Ну, она не обманула тебя, – я еле подбирал слова, с этой девочкой мне было тяжело общаться. Я должен был стать ее защитником, и все время думал об этом, только мысли о потенциальном героизме никак не укладывались в голове. Я все еще не мог поверить в произошедшее, при всем при том мне надо было уже подумать, от кого, какими способами и зачем вообще я буду защищать эту девочку. Кем она мне приходилась? Никем. Дженнифер Митчелл, если это было ее настоящим именем, тоже была мне незнакома. Но она знала имя моей бывшей супруги, однако фамилию она почему-то назвала не мою и не девичью. Кэдроул – фамилия парня, Конрад Кэдроул, который ухаживал за Дженнифер до того, как в ее жизни появился я и до того, как он разбился на гидроскутере, на полной скорости влетев в скалу.
– Ты не голодна? – спросил я и поглядел на часы: уже восемь.
– А что у тебя есть? – ничуть не стесняясь, поинтересовалась Джул.
– Ну, хочешь, я приготовлю яичницу с беконом? На большее мне фантазия не позволяет, – и я поплелся на кухню. – А ты пока телик посмотри, только не разбуди Рудди.
– А это кто?
– Мой колли.
Я бросил взгляд на кресло, но оно пустовало. Куда делся мой пес? Хм, может, ушел спать в другое место, подальше от шума и суеты? Он у меня умный малый.
Единственными местами, в которых я любил проводить время, были гостиная, где часто собиралась дружная компания, и кухня, где я мог отдохнуть. Когда я жил один, здесь был такой ужас, который трудно себе представить. На столе вечно валялись кухонные приборы, среди которых не всегда можно было найти нужный тебе предмет. Множество банок было без этикеток, и по запаху и по вкусу каждый раз я угадывал, что в каждой из них могло храниться, а времени подписать их у меня не было. На полках тоже творился хаос: посуда лежала как попало, в чашках иногда можно было найти лекарства, тарелки были не домыты, и, конечно, запашок был тот еще. «Какой кошмар!» – воскликнула Дженнифер, впервые посетив мой дом. И став моей женой, она сразу же навела на кухне порядок, а потом и во всем доме. Конечно, первые дни я с трудом отыскивал необходимые мне вещи, ведь раньше все было под рукой, а теперь, по словам моей супруги, все лежало на своих местах. Мы чуть не поссорились, но Дженни настояла на своем, и я свыкся. Сейчас, наверно, я бы даже сказал ей спасибо за ту «заботу». Я понял, что трачу намного меньше времени на поиски вещей, но и трачу больше времени на то, чтобы положить их на место. Так что, как оказалось, я выигрывал немного. Хотя все равно скажу спасибо. Где ты теперь, моя Дженнифер? Зачем ты уехала? Я скучаю по тебе и иногда даже, бывает, всплакну, когда на душе совсем одиноко и скверно. Моя защитница, моя любовь. Вот кто кто, а ты бы точно что-нибудь придумала, что делать, если бы тебе подсунули эту девочку. Эх, я не могу простить себе, что отпустил тебя. Ты нужна мне! Дженни, я люблю тебя!
Дьявол! Задумавшись, случайно схватил рукой за горячую сковородку и еле успел отдернуть, и все равно обжегся. Быстро открыл кран и сунул руку под холодную воду. Это даже несколько остудило всего меня. Хорошо…
Еду я все-таки умудрился приготовить. Поставив сковородку на подставку, чтобы дать ей время остыть, я занялся приготовлением чая. Я открыл шкафчик, где обычно хранились коробочки с пакетиками, но не нашел их там. Странно, не помню, чтобы я их куда перекладывал. Купил я их много, и ни одного нет. Не мог же я их все использовать! Мне должно было хватить их где-то на полтора месяца – и все исчезли. Я пошарил по другим ящикам – и там нет. Что за чепуха! Брр. Ничего не понимаю. Я точно помню, как покупал их тут, на углу, в бакалейном магазине. Торговец, крупный мужчина с тяжелым взглядом и добрым сердцем (добрым он становился, если вы что-нибудь у него покупали), мистер Уильямсон, еще утверждал, что чай этот собирают в Индии и что он проходит тщательную проверку – словом, зараза, вынудил меня приобрести именно этот товар. Неужели я потерял его? Нет, точно нет!
– Нет! – раздался душераздирающий крик в гостиной.
Я, не медля ни секунды, схватив по дороге нож, влетел в комнату. Девочка стояла на коленях и одной рукой трогала экран, другой – закрывала лицо.
– Что случилось, маленькая? – я подбежал к ней. В принципе, если не считать некоторых случаев, то опыт общения с детьми у меня был первый. Мне еще не приходилось успокаивать ребенка (успокаивать женщину, пожалуйста, любую приведу в чувство и рассмешу, но девочку; ладно, представим себе, что она просто маленькая женщина – без всякой пошлости!), а теперь, видимо, придется этому учиться.
– Они… – слезы текли по щекам, а непонятная пока что мне причина рыданий душила Джульетту. Девочка показывала на экран телевизора, то отворачивая голову, то снова упиваясь в него глазами.
На стоянке, посреди машин лежала женщина с распущенными черными волосами, залеплявшими ей лицо. Она лежала в огромной луже крови, около которой взад и вперед ходил сержант, осматривал место преступления. Медэксперт заявил, что она была убита между семью и восемью часами вечера сегодня, что в нее стреляли несколько раз, но последний выстрел оказался смертельным, попав в сердце. Он также добавил, что на теле убитой имеются ссадины и порезы, видимо, она защищалась. В этот момент лейтенант Оливер Мак-Фарлан подошел к женщине и наклонился над ней. Он отвел в сторону ее волосы, в полутьме сверкнули два нефрита.
– Боже мой! – воскликнул я. – Дженни!
– Мама! – прошептала в отчаянии Джул и вцепилась мне в рубашку. – Зачем они сделали это? Они убили ее… – говорить она уже не могла и только обрывки фраз долетали до моего уха. – Она ничего им не сделала… Мама… Мамочка…
– Успокойся, детка, все будет хорошо, я позабочусь о тебе… – я готов зарыдать вместе с ней, но кадр журналиста остановил меня и привел в некоторое замешательство. Камера приблизилась к лицу убитой. Что-то знакомое бросилось мне на глаза. Родинка на левой щеке. Но на лице Дженнифер Митчелл не было родинки – это я отлично помню. Так, это уже становится интересным.
– Это – не твоя мама, – на силу проговорил я.
– Как не моя? – изумилась девочка и потянула пальчик к экрану.
Память меня не обманывала. Конечно, свою роль мог сыграть и макияж, но мне показалось, на Дженни не было столько косметики, чтобы скрыть родинку. И тут мне пришла в голову сумасшедшая идея. А что если Митчелл – не мать этой девочки? Тогда убитая женщина действительно могла быть матерью Джули. Вывод напрашивался только один: надо сматываться и как можно скорее. Господи, а ведь я и впрямь влип.
– Но это она! – всхлипывала Джул. – Она… Ее убили.
– А ты знаешь, кто это мог сделать? – осторожно спросил я.
– Они… – только и разобрал я в новом приступе рыданий. Юное тельце сотрясалось в моих руках, но когда я уселся на диван и усадил девочку себе на колени, она прижалась ко мне и тихо заплакала. Неужели она верит, что я смогу еще защитить?
– А кто это «они»? – прошептал я ей на ухо, но она не ответила.
Часы показывали половину десятого. Я отнес девочку на второй этаж к себе в комнату и уложил на кровать. Накрыл Джил пледом, а сам спустился обратно в гостиную. Ужин совсем остыл, и я отдал его Рудди, который в это время крутился вокруг меня. Пес насладился едой и пошел снова почивать в любимом кресле. «Поспали, теперь можно и поесть; поели, теперь можно и поспать» – вспомнились мне слова жабы из «Дюймовочки». Очень хорошо они сейчас характеризовали Руда.
Из-за истории с убийством из головы напрочь вылетело сегодняшнее увольнение, а вот хмель ну никак не хотел меня покидать. Уж лучше бы было наоборот: меня качало, и желудок готовился вывернуться наизнанку. Да, нельзя мне пить. Я остудил голову под холодным душем, и боль поутихла. Спасибо и на этом. Я вернулся в гостиную и бросил взгляд на телевизор – мертвое тело опять мелькало на экране. Мне стало жутко.
Назревала буря, готовая скоро обрушиться на мою несчастную голову. Есть ли хоть капля надежды, что меня не найдут и не убьют, посчитав участником спасения девочки? Верю, что есть, а то как же без веры?.. Послушайте, а не подстава ли это? Может, я вообще не должен помогать прятать Джул? Можно ли просто вывести ее на улицу – нате вот, сами разбирайтесь, а я пошел? Совесть не позволит, жаль. Люди, а кто обо мне позаботиться?
Стук в дверь. Какого черта? Опять хотят подсунуть ребенка? Чтоб вы все провалились!
– Кто там? – спрашиваю в прихожей и прилипаю к глазку. На улице уже темно, но благодаря фонарю над дверью разглядеть гостя можно. На крыльце стоит мужчина с короткой прической и поглядывает по сторонам.
– Денни, как жизнь? Может, откроешь мне, а то я еще и простудиться могу, – голос мне показался прескверным.
– Кто вы такой? – рука тянется к вешалке в поисках чего-нибудь тяжелого.
– Браво! Уже и знакомых не признаешь. Тебе точно нельзя пить, сколько раз проверяли – эффект один.
Теперь голос был вполне знакомым. Я решил отпереть дверь. На пороге в клетчатой рубашке с коротким рукавом, темно-зеленых шортах и кедах стоял высокий мужчина и тихо посмеивался. В руках он держал чемоданы, а за спиной я заметил походный ранец.
– Диего Милито, ты что ли?
– А какой идиот, кроме меня, попрется в такую даль через океан, чтобы постучать в твою дверь и сказать: «Парень, привет»?
– Думаю, кроме тебя, таких нет, – выпалил я, но Диего не обиделся. Он вообще редко на что обижался. Ему даже становилось смешно от моих жалких попыток сострить. – Ну проходи.
– Наконец-то! – буркнул Диего и, подняв повыше чемоданы, чтобы чего не снести по пути, вошел в комнату.
Я предусмотрительно оглядел темную улицу, но ничего потенциально опасного или необычного не заметил и, выдохнув, запер дверь. Милито уже поставил чемоданы рядом со столиком, снял рюкзак и плюхнулся на диван. Диего почти не изменился, только стал старше на целый год. За ушами пробивалась первая седина, морщины, скорее всего, от долгого пребывания на корабле (Диего предпочитал путешествовать морем, чем по воздуху, да и вообще его любимыми видами спорта были серфинг и плавание на лодке или катере), прорезывали лоб. Да, как давно мы не виделись, и сколько всего хочется рассказать. Но всё потом, сначала разузнаем о его делах.
– Ну, как житье-бытье в Буэнос-Айресе? – я уселся в кресле, вытянув ноги, и предложил вина.
– Нормально, как всегда, – ответил он и налил себе. – А ты, как я погляжу, обзавелся новым теликом? Фуфло! Старый был лучше.
– Тот сломался, – пояснил я. Хм, как-то странно ведет он себя. Уж не случилось ли что? Только этого мне еще не хватало. Неужели моя неудача передалась ему?
– У меня вот тоже сломался, – он нервно пригубил бокал. – Дело выгорело, и мир пошел под откос, а я всё бежал и бежал. Как оказалось, бежал на месте. Чертово мероприятие! Заснуть одним человеком, а проснуться совершенно другим. Каково, а? Спасибо скажи Маргарет, не она бы, не разговаривали ли бы сейчас, – он отпил чуть спокойнее.
– А что произошло?
– Лучше не спрашивай, – он махнул рукой. – Терку мне устроили, понимаешь, терку. Да и не только мне.
– За тобой следят?
– А как же? Теперь и на тебя охота пойдет, коли я здесь, – он многозначительно посмотрел на меня.
– Остановился бы гостинице, – сердце так и колотило.
– А ты всё такой же эгоист, – хмыкнул он. – Да еду в них готовят отвратительно, номера маленькие, обслуживание никакое. А у тебя дом большой, есть, где разместиться.
– Садист, – парировал я. – А я-то уже тебе поверил.
– Ха-ха-ха, поверил! – загоготал он и застучал пятками по полу.
Я улыбнулся, но тут же вспомнил одну вещь.
– Потише ты! У меня там спят, – я указал на потолок.
– Так ты не один? – в полголоса спросил Диего и хитро взглянул на меня. – Уже развлекаемся? Ах ты нехороший какой.
– Помолчи лучше, – отрезал я и отставил бокал. – Питер сегодня мне все мозги вынес, ругая меня за разрушенную жизнь Дженнифер, но я-то знаю, что ни в чем невиноват.
– Не надо врать, – с серьезным видом бросил Милито.
– А?
– Предположим, вынес не все мозги, Питер даже оказался добрым к тебе, хотя на него это не похоже.
– Без шуток, право. У меня ребенок…
– Господи, когда ж успел? – воскликнул Диего и прижал ладонь к губам.
– Диего, я хотел сказать, – мысли все перепутались от всего этого актерства Диего, – словом, он не мой, то есть я не это хотел сказать.
– Поздравляю, – он похлопал меня по колену. – Алименты, надеюсь, с тебя не требуют?
– Да успокойся уже, – юмор моего друга начинал надоедать мне. – Он, вернее, она спит наверху…
– Эх, так и знал, старый развратник, что этим всё кончится, – Диего поставил бокал на стол и сцепил руки в замок. – Сексуальный маньяк, от тебя следовало этого ожидать. Нельзя тебя было оставлять одного, вон до чего дошел – бегаешь ночами по скверу. Кстати, сколько у тебя их было?
– Кого – их?
– Ну кого, кого, их, то бишь жертв, или они у тебя как-то по-своему, по-особому называются?
– Будь серьезным, в конце концов, приди в себя, – как можно гневно я посмотрел на приятеля.
– Я всегда серьезен и спокоен, – Диего подмигнул, улыбнулся и принял вид слушателя. – Говори!
Я рассказал ему всё о том, что случилось за день, умолчав лишь об издевательствах редактора и не вникая в подробности неприятной беседы с Питером. Милито слушал очень внимательно, уже без всяких шуточек и острых словечек, кивая головой в знак согласия с моим ужасным положением, порой перебивая и переспрашивая. Когда я закончил, он встал и прошелся по комнате.
– Так, понятно, – пробубнил он наконец.
– Что понятно?
– Что ничего не понятно, – отрезал он. – Парень, ты действительно вляпался и, кажись, из всей этой каши предстоит выпутываться только тебе.
– Но как быть с Джул?
– Ты же у нас матерый маньяк, что-нибудь да придумаешь, – бросил Диего через плечо. – На твоем бы месте я сделал три вещи. Первое: позвонил бы в полицию.
– Но ведь она сказала?
– Свяжись с тем лейтенантом, что ведет дело по убийству матери девочки, – продолжал Диего, не слушая меня. – Второе: звякнул бы Питеру и пригласил его на часок.
– Ему-то зачем?
– Ты в депрессии, я устал с дороги, нам нужны свежие мозги. Третье: узнал бы в справочной побольше о ребенке или матери.
Я пошел на кухню, так как телефон был там, висел на стене слева от двери.
– Неужели всё так просто? – спросил я, беря трубку и набирая номер Питера. Я решил сначала позвонить ему: его помощь точно пригодится в таком дрянном дельце.
– Всё очень сложно, – отозвался приятель, даже не поворачиваясь ко мне. Я видел только, как он вертел в руках бутылку. – Раз ты меня втянул во всю эту катавасию, то… – он вдруг замолчал, но продолжил через секунду. – Как там поется в фильме? «Но, слава богу, есть друзья». Знаешь, «Три мушкетера» – мой любимый фильм.
– Как будто ты смотрел российские фильмы?
– Этот фильм очень хорошо характеризует нас, наши взаимоотношения, нашу дружбу. Радуйся, что у тебя есть мы… Хм. «И, слава богу, у друзей есть шпаги». Вот с этим будут проблемы… – он как будто уже разговаривал сам с собой.
– Алле, Питер, – сказал я в трубку. – Угадай, кто приехал? Диего Милито, собственной персоной. Да, ты можешь заехать ко мне? Ему есть, что тебе рассказать. Через полчаса? Окей. Ждем, – повесив трубку, я вышел в гостиную.
– Через полчаса, так через полчаса, – задумчиво произнес Диего.